1 Глава – Погоня от неизбежного

Затхлый запах гнили и сырости витал во всем подземелье, сводившемуся в большой зал, с высоким потолком. Здесь, в пристанище смерти и отчаяния не было никого уже сотни лет. Тем не менее, таинственным образом горели сильно закоптившиеся факелы, висевшие по бокам неровных, покрывшихся трещиной, стен. Ближе к центру располагались полуразрушенные монументы, ушедшие в лету цивилизации, а потихоньку крошащийся свод, подпирали величественные блоки, покрытые интересным орнаментом. Это место таило в себе множество тайн и загадок, а лица постаментов сурово с угрозой взирали, на незваных гостей, потревоживших могилы свещеников томящихся в них. А в потолке зала было несколько крупных пробоин, через которые виднелось чистое небо и лишь почти полностью вышедшая полная луна украшала это мрачное и пустое небо, в её незабываемом желтом свете было много загадок и тайн, который вместе со всей своей загадочностью падал прямо в зал...
Посреди зала стоял жертвенный стол, покрытый мхом. И огромная трещина делила стол на два ровных камня, это давало понять, что стол стоит тут очень давно, как и весь зал. На столе лежал белый зверь, с накрепко связанными лапами и пастью, крепкий выплавленный обруч держал зверя, чтобы он не мог шевельнуться. Зверь был белый, как снег. Шерсть зверя переливалось от мелькания факелов горящих по всей комнате. Глаза горели ярко жёлтым цветом. Когти были длинными, тонкими и острыми, как малый клинок. И этот ужасный оскал, точь-в-точь, как у волка. Это был оборотень... Белый оборотень, глава стаи. В его глазах отражались силуэты ходивших в зале людей. Около оборотня стаяло тринадцать человек, монахов. Они были одеты в длинные коричневые плащи, из-под плащей были видны лишь чёрные носки от сапог, а лица были спрятаны под капюшонами плащей. Лишь один из них был не похож на остальных, он был одет в серую мантию с белыми рукавами, по его лицу можно было сказать, что ему лет шестьдесят. Седые волосы локонами опускались на его плечи. В его правой руке был серебряный клинок, который он держал для очередного обряда. Клинок блестел и сверкал, его рукоять было покрыта драгоценными камнями, на лезвие клинка было написано «Divide et impera».
В глазах волка был страх, он чувствовал неизбежный приход смерть, но не мог пошевелиться …
- Не ужели наступит конец? Конец всему этому… - хриплым, но радостным голосом шепнул монах своему соседу, стоящему справа в футе он него.
Посмотрев оборотню в глаза и видя там лишь смерть, сосед взглянул на Бэртоса, так звали спросившего его монаха, в ответ кивнул головой, как бы показывая положительный ответ.
В этот момент Монах в серой маните, имя его Матисар, метался во все стороны чего-то дожидаясь.
А всё тот же затхлый запах гнили витал себе по всему залу, не куда не торопясь.
Тут вбежал мальчик лет семи, не более, слуга. В изношенной и оборванной одежде, и грязными волосами. По его голубым глазам, которые сильно выделялись от лица, было видно, что мальчик пережил множество разочарований в своей, и без того пока короткой, жизни. Не смотря на свои годы, мальчик был довольно крепкий. А в его руках был глиняный котелок. Он был очень аккуратным и был расписан разными узорами. В котелке была красная краска.
Мальчик бежал по всему залу к Матисару и постоянно повторял «bene misceatur, bene tritum», эти слова переводились, как «хорошо смешать, хорошо растереть». Во всей комнате были слышен топот маленьких ног мальчика, его ноги быстро переступали, мальчик бежал так, как будто вот-вот упадёт от переутомления. Подбежав к Матисару, мальчик дал ему котел с краской, отдал поклон и хотел, было бежать назад, но остановился и как, оцепеневший, встал при виде оборотня. По всему телу мальчика прошла дрожь, он стоял и смотрел зверю прямо в глаза, а зверь в ответ фыркал и следил за всеми, потом, резко взглянув в глаза мальчика, остановил свой взгляд не несколько секунд и опять фыркнул. В этот же миг мальчик в паническом ужасе побежал прочь из зала, он думал, что зверь вот-вот вырвется и нападёт на него, как пару лет назад истребил всю его семью в самый канун рождества, оставив мальчику сильную душевную рану…
После ухода мальчика Матисар всё ещё метался по всему залу, но в этот раз его шаги были наполнены большей уверенностью, чем раньше. Он ходил, подняв голову к верху смотря на пробоины в потолке зала, руки его держались за спиной. Одна рука обхватывала другую в замок, а вторая держала клинок лезвием вниз. Тем временем монахи внимательно следили за каждым движением Матисара и переглядывались между собой, тихо критикуя его волнения.
Наконец луна полностью раскрылась в одной из пробоин. Которая была прямо над оборотнем. И в тот же миг Матисар остановился и полностью уверенный в себе, подошел к зверю, около которого стояла краска. Он взял её своими дряблыми руками и переложил в левую руку. Правую руку он почти согнул в кулак, а потом, выпрямив два пальца, макнул их в краску. Вытащив пальцы из краски, он тряхнул курой, что бы лишни капли слетели с пальцев. И правёл пальцами поперёк лба. Но, не смотря на то, что он хорошо стряхнул лишнюю краску с пальцев, краска потекла по лбу в том месте, где Матисар закончил вести линию.

Весь этот мир в тебя вонзился
Летящей огненной стрелой!